Перейти к основному содержанию

Пусть культура станет нашим убежищем!

Фото: собственность театра R.A.A.A.M.
Премьера спектакля театрального объединения R.A.A.A.M «Лотман» прошла без режиссера Александра Плотникова: тот к этому времени уже вернулся в Россию. Лидер R.A.A.A.M Мярт Меос прочел перед залом обращение режиссера, и хочется, чтобы слова эти остались в памяти.

Борис Тух

stolitsa@tallinnlv.ee

«Если мир погружается во тьму, пусть культура остается нашей путеводной звездой, нашей защитой, нашим светом. Пусть культура станет нашим убежищем. И однажды мы сможем выйти из этого убежищ и снова увидим солнце…» Так заканчивалось обращение.

А потом начался спектакль, созданный 26-летним Сашей Плотниковым, его другом и сценографом Константином Соловьевым и эстонскими артистами Иво Ууккиви, Симеони Сундья, Мартином Кыйвом, Майли Метссалу и Рагнаром Уусталом.

Столетие со дня рождения Юрия Михайловича Лотмана, естественно, отмечалось конференциями, но они — что ни говори — все же для узкого круга. Помочь многим людям прикоснуться к творчеству и — что сегодня еще значимее — безупречным нравственным убеждениям и поступкам великого ученого и великого человека дали возможность два театра. R.A.A.A.M с этим спектаклем и Русский театр, подготовивший проект «Увлекательный Лотман»; актеры театра читали отрывки из «Бесед о русской культуре». И пусть существует полная запись этих бесед, прочитанных когда-то на ЭТВ самим Юрием Михайловичем, и ее можно выудить из интернета, но проект «Увлекательный Лотман» позволяет не только еще раз узнать этот уникальный — популяризаторский, но и в высочайшей степени научный — труд, но и вместе с актерами прочувствовать восприятие современным человеком великой русской культуры. Сейчас это так необходимо. И необходимо сохранять связи — на персональном уровне, если на официальном возбраняется. А не торопливо и суетливо разрывать их.

Один «эффективный менеджер», к которому я отношусь, мягко говоря, крайне отрицательно, иногда говорил разумные вещи. Например (конкретные имена и названия опущу): «было бы смешно отождествлять (имярек) с (-----) народом… Опыт истории говорит, что (имяреки) приходят и уходят, а народ (-----), а государство (----) остается». Пропуски можете заполнить по своему усмотрению.

В диалоге с Лотманом

В спектакль театра R.A.A.A.M включены фрагменты видеозаписей «Бесед о русской культуре», и такой прием сразу задает правила игры и ее этический уровень. Диалог с Лотманом проходит через весь спектакль. А если говорить о форме и жанре, я назвал бы этот перформанс спектаклем-исследованием.

Интересно, что под такое определение встраиваются все три спектакля, в самое последнее время поставленные в Эстонии тремя режиссерами из России. (А так как, если верить Мюллеру в исполнении Леонида Броневого, запоминается последняя фраза, то эти три постановки останутся в наших воспоминаниях до тех пор, пока… сам не знаю, что «пока».) «Авиатор» по роману Евгения Водолазкина (Линнатеатер, режиссер Борис Павлович), «Сахаров» в Vaba Lava (режиссер Марфа Горвиц) и «Лотман». Во всех трех случаях театры исследуют личность центрального персонажа и его время, причем всякий раз большая роль отводится окружающей предметной среде, которая добавляет к образу героя, а еще больше — к образу времени, а в «Лотмане» — прежде всего к образу самой постановки, важные штрихи. «Авиатор» стоит особняком, в его основе — художественная проза, трудная для прямого перевода на язык театра, так что пришлось изобретать свой путь — через ученую конференцию о проблемах памяти (по сюжету герой провел в анабиозе 67 лет и постепенно восстанавливает в памяти прошлое). «Сахаров» и «Лотман» близки друг к другу хотя бы потому, что оба — о реальных великих ученых, и каждый в своей области в чем-то изменил мир. (Добавлю, что для меня театры R.A.A.A.M и Vaba Lava чуть ли не сиамские близнецы. Хотя, возможно, возглавляющий оба творческих объединения Мярт Меос не согласится.) А сближение двух постановок — и двух ученых — для меня подкрепляется словами самого ЮрМиха: «Главное, что я вижу в личности Сахарова, — это не его облик ученого, тоже достаточно значительный, и даже не его, не будет преувеличением сказать, героическую деятельность (ведь умер он как солдат — в бою), главное — это реабилитация совести как основного принципа жизни. И это очень важно потому, что традиционно наука как бы отделилась от морали». Лотман сам всю жизнь следовал тем же принципам.

Кажется, уже слышатся скользкие возражения: мол, разве Лотман всегда был во всем прав и неизменно справедлив. Всегда прав и всегда справедлив не был, наверно, и Иисус Христос, недаром же римляне — а они были смышленые ребята — повторяли: errare humanum est; человеку свойственно ошибаться. Но как противно, когда некто для самовозвеличения не просто ищет слабости у того, кто стоит на много порядков выше его, а, не найдя ничего убедительного, вдохновенно и злобно лжет. В «мемуарах» или в маловысокохудожественной прозе. Скользя по интернету в поисках неизвестных мне публикаций о Лотмане, я нашел «живой журнал», в котором автор под ником Suomilarissa откликается на некое сочинение. «Страницы, посвященные Тартускому университету, — это самые что ни есть настоящие сплетни… И в этом мне видится давняя обида на весь филфак, вкупе с Лотманом, которые не оценили тогда ее поэзию». Это еще самые деликатные высказывания, но к чему нам, говоря о великом, слишком много внимания уделять ничтожноcти?

Войдем в зал музея

В ходе спектакля актеры создают на сцене театральный эквивалент того, что Лотман называл семиосферой, руководствуясь словами ученого: «Представим себе в качестве некоего единого мира, взятого в синхронном срезе, зал музея, где в разных витринах выставлены экспонаты разных эпох, надписи на известных и неизвестных языках, инструкции по дешифровке, составленные методистами пояснительные тексты к выставке, схемы маршрутов экскурсий и правила поведения посетителей, и представим все это как единый механизм. Мы получим образ семиосферы. При этом не следует упускать из виду, что все элементы семиосферы находятся не в статическом, а подвижном состоянии, постоянно меняя формулы отношения друг к другу». В такой, условно говоря, музейный зал и превращена сцена театра; одетые в белое актеры в ней — лаборанты, которые извлекают «единицы хранения», вдохновляются ими, комментируют и играют с ними и в них. По замыслу постановщика они совершают открытия, и зрители разделяют их пафос поиска, становятся сопричастными к открытиям.

Для того чтобы полностью разделить радость открытия — а артисты действительно полны этой радостью и готовы делиться ею, — лучше всего узнавать все это впервые. Иначе поневоле окажешься тем ковбоем, которого коллеги застрелили за то, что он слишком много знал. А знал он, что дважды два — четыре.

В данном случае зритель слишком много знает потому, что имел счастье учиться у Юрия Михайловича и читал его работы; очень многие экспонаты музея извлечены из прекрасного хранилища, книги «Воспитание души», куда вошли «Беседы о русской культуре», воспоминания и интервью с ученым.

Я разделяю тот пафос уважения и преклонения перед личностью Лотмана, которым проникнут спектакль. Хотя — из уважения к творению режиссера, сценографа и актера — говорить о получившемся приходится по самому большому счету, и тут постановка обнаруживает слабости, о причинах возникновения которых трудно судить, не присутствовав при процессе создания. Кажется, что исходный текст пьесы создавался (прошу прощения!) несколько хаотично, композиция хромает, последовательность сцен не всегда кажется наилучшей. А может быть, дело в том, что когда приступаешь к чему-то крупному, восхищающему и завораживающему тебя, и думаешь, как вместить это в выбранную тобой форму, то искренне веришь, что можно объять необъятное, а после обнаруживаешь, что нет, нельзя, и что-то приходится, скрепя сердце, отбрасывать, и композиция, которая в твоем воображении представлялась стройной, начинает расплываться, в ней возникают пробелы.

Но как я благодарен авторам спектакля за то, что они ввели в его «семиосферу» совершенно гениальное обстоятельство: дом на Невском проспекте, 18, в котором жила семья Юрия Михайловича и где прошло его детство, это тот самый дом, в котором когда-то находилась кондитерская Вольфа и Беранже, куда часто захаживал Пушкин, и на дуэль с Дантесом он отправился именно оттуда. (Надо ли объяснять, какую огромную роль в научных интересах и вообще в жизни Лотмана играл Пушкин?). Вот тут-то исполнители глубоко погружаются в предметную среду; кондитерская Вольфа и Беранже славилась своими безе, и нам объясняют, как надо печь этот десерт, предполагают, что перед отъездом на Черную речку Пушкин пил кофе и лакомился безе. Все это сыграно очень подробно, может, излишне подробно, хотя кто знает? Недаром же один поэт сказал: «Я могу обойтись без необходимого, но не могу без излишнего». И то, что на первый взгляд кажется излишним, возможно, переводит происходящее в поэтическое измерение. Тем более что поэтичным в пространстве — в семиосфере — этой постановки может оказаться самая что ни на есть презренная проза.

Хотя бы то, как на войне солдаты избавлялись от вшей, этих неизбежных спутников войн. Сюжет взят из «Не-мемуаров» Лотмана о войне, которую он прошел с первого до последнего дня. В книге есть потрясающие строки: «На фронте не так страшно, как кажется, когда описываешь или читаешь о нем в книгах. Вообще лучший способ избавиться от страха — это погрузиться в то, что этот страх вызывает. Если боишься передовой, чтобы избавиться от мучительного чувства, поезжай на передовую». Они так много говорят о самом Лотмане, который как раз был на передовой. Но для того чтобы еще лучше понять его характер, очень важны юмор и сантимент. Юмор — подробнейший показ того, как надо орудовать с пустой железной бочкой, как раскалить ее (дым стелется по сцене), как опустить туда одежду, и в завершение: нательная рубаха, которую опускали в бочку относительно белой, извлекается оттуда уже черной. Смех снимает напряженность момента и ощущение постоянной на фронте опасности. А сентиментальный кусочек «военного» эпизода — рассказ о том, как Юрий Михайлович всю войну носил в своем вещмешке русско-французский словарь и в свободное время — чтобы проводить его с пользой — заучивал слова.

Мы выживем, если будем мудрыми

Эпизоды про Тартуский университет меня особо трогают, ведь многое из того, о чем говорится со сцены, прошло на моей памяти. Или услышано от самих «непосредственных участников событий» — Юрия Михайловича и его жены Зары Григорьевны Минц. Участники спектакля «моделируют» кабинет Лотмана — очень похоже, и в этом кабинете разыгрывается одна из самых сильных сцен — обыск; великолепное (по сути, конечно, презрительное, по форме доброжелательное) хладнокровие З.Г., которая предлагала гэбистам отужинать (они, естественно, отказались, видя тут какой-то подвох), тщательно скрываемое беспокойство ЮрМиха: на печке лежали бумаги, оставленные на хранение Натальей Горбаневской, одной из тех отважных людей, которые в 1968 г. вышли на Красную площадь с протестом против вторжения советских войск в Чехословакию (какой сегодня здесь возникает подтекст!), в этих бумагах, естественно, присутствовало то, что могло сыграть в судьбе ученого роковую роль; что именно осталось неизвестным, Юрий Михайлович чужих бумаг не читал. Утомившись, гэбисты — один из них даже испытывал какую-то неловкость — ушли, не заглянув на печку…

Для меня лично самыми важными в спектакле остаются эпизод «интервью» с Лотманом, на фоне портрета Радищева; слова ученого о декабристах — о них официальная российская история сегодня отзывается негативно: как же, ведь против власти бунтовали, а то, что они — при всем прекраснодушии и ошибках испытывали жгучий стыд за страну, построенную на рабстве и угнетении свободной мысли, для официоза неважно и даже плохо. Но героический протест всегда остается героическим протестом. И, наконец, слова Лотмана, обращенные в сегодня и во все времена: «В Эстонии, я думаю, судьбы всех нас — и эстонцев, и русских — в значительной степени будут зависеть от того, насколько мы научимся понимать друг друга. Нам нужно не обиды свои перебирать — обид у нас у всех от Адама полно, — а нужно научиться прощать и помогать. Если же мы начнем искать первую обиду, мы все равно ее не найдем, но этот поиск станет для нас школой ненависти — и мы все потонем. Поэтому, когда к нам бывают несправедливы, — конечно, это очень обидно, — надо все время помнить о том, что и мы бываем несправедливы. И надо не считать, а прощать, надо быть умными. Мы выживем, если будем даже не умными, а мудрыми».

Дошли бы эти слова до людей!