Перейти к основному содержанию

Вечера поэзии в Доме по уходу за престарелыми

Сцена из спектакля.
Фото: Анна Мария Васьковская
Их две. Эстонка и русская, Анне Кягу и Мария Вишнякова. Две старушки, обитательницы интерната, в котором содержатся люди преклонного возраста, страдающие как физическими расстройствами, так и деменцией. Анне редко поднимается со своей инвалидной коляски; Мария еще бодра, активна, вовлекает подругу в свои замыслы и сердится, когда та по немощи своей что-то забывает или путает. На этот раз они под зорким наблюдением медсестры Пирет устраивают вечер поэзии Марины Цветаевой…

Борис Тух

stolitsa@tallinnlv.ee

Анне, Мария и Пирет – героини спектакля «Медленное дыхание», который поставил в Малом зале Центра русской культуры Эдуард Теэ по пьесе, написанной Натальей Маченене. В основу текста пьесы легли интервью с реальными людьми, воспоминания о жизнях, прожитых и до сих пор проживаемых на фоне тех потрясений, что ХХ век принес им – и еще многим миллионам людей, которым, как сказано в китайском проклятии, выпало «жить в интересную эпоху». А век XXI со своей стороны добавил.

Сюжет постановки – женские судьбы, брошенные в водоворот войн, репрессий, великих и вынужденных переселений людей и народов, смен социально-экономических формаций; иными словами, всего того, что потом, через века, будут понимать как неуклонную поступь истории, возможно, даже движение в сторону прогресса (в чем сомневаюсь), а сколько людей раздавлено этой поступью, забудется. Да и уже сейчас кое-кем забывается. Как ни прискорбно это сознавать!

Обращено к сердцам

Скажу сразу: «Медленное дыхание» – не вербатим, здесь мы имеем дело не с неприкосновенным текстом, который не подлежит никакому редактированию – и актер в таком случае произносит текст, крепко привязанный к реальному прототипу своего сценического героя, и держится за этот персонаж, не делая ни шага в сторону. Нет, «здесь нет ни одной персональной судьбы», на сцене скорее художественные образы, чем персонажи т. н. «театра doc». Постановка сделала большой и необходимый шаг от индивидуального к типическому, к художественному обобщению, и понятно, что на таком пути неизбежны и находки, и потери; собранные из разных кусочков, их воспоминаний разных прототипов, биографии не всегда монтируются встык, без выступающих швов, в большей степени это относится к образу Марии, но – вы же помните, что говорил Лис Маленькому Принцу: «Нет в жизни совершенства».

Создатели спектакля стремились не к тому, чтобы он был безупречен (хотя, конечно, стремились реализовать максимум того, что было возможно), их задачей было – чтобы зрителей проняло, чтобы они примерили на себя судьбы героинь и – одна из многих задач, но важная – чтобы совесть пробудилась и задела за живое вопросом: «А ты задумывался о том, что перенесли твои родители и прародители?» Они живы, но им становится все труднее – и не дай Бог, если твоя душа настолько очерствеет, что ты не сможешь переступить через брезгливость (через которую переступила Анне, когда ее старшая сестра совсем обездвижела – и приходилось по несколько раз на дню менять ей памперсы; человечность ведь еще и в том, чтобы уметь примерять чужую беду на себя!). И не сумев – решишь, что в специнтернате старушке будет лучше, чем с тобой… (Успокоишь совесть!)

Я смотрел спектакль дважды; на премьере актрисы, как это часто бывает, то ли переволновались, то ли пошли на поводу у зала (в котором, как обычно, женщин было больше, чем мужчин) и исполнительниц повлекло в сторону сентимента. Публика получила то, что хотела, но лучше, когда то, что она получает, больше и глубже ее ожиданий. Когда я смотрел спектакль во второй раз, Лийна Тенносаар (Анне), Татьяна Маневская (Мария) и Лийа Канемяги (Пирет) играли строже и четче – и это пошло на пользу постановке.

Разомкнутое пространство

Публика здесь – не только зрители, которые пришли в ЦРК на спектакль, но еще и насельники Дома для престарелых, для которых их товарки Мария и Анне устраивают вечер памяти Цветаевой. Зрителям не раз напоминают об их «двойном существовании»; когда Анне – Лийну Тенносаар – вкатывают на игровую площадку, она со своей коляски приветствует увиденных в зале знакомых, и это одновременно и актриса обращается к публике, и ее героиня – к тем из обитателей дома, которых, очень редко покидая свою комнату, давно не встречала, и с облечением убеждается: они живы! И в ходе спектакля Пирет предлагает зрителям заняться гимнастикой, которая очень полезна пожилым людям, да и деменция наступит не скоро, если не забывать о физической активности – и зал увлеченно подхватывает игру. Наконец, когда старушки запевают «Катюшу» и, на миг забыв о своих хворях, начинают в меру сил плясать, Мария – Татьяна Маневская – приглашает на танец человека из публики – и тот, смущаясь и боясь наступить актрисе на ноги, повинуется.

В эпизоде «Вечера Цветаевой» перед актрисами стоит задача как бы забыть о своем профессионализме и сыграть двух очень старательных и очень наивных дилетанток, которые чрезвычайно ответственно подходят к своей задаче и исполняют стихи «с выражением» (особенно Мария, которая, как мы потом узнаем из ее воспоминаний, живя с мужем-офицером в военном городке, была «звездой местной самодеятельности»). Они волнуются, оговариваются, что-то пропускают, но, знаете, если бы они «правильно», как положено актрисам, делали все это, то происходящее не было бы столь трогательным и не западало бы так в душу. От разговора о трагической судьбе поэтессы они переходят к собственным судьбам, тоже трагическим, хотя и иначе – но ведь каждая несчастливая судьба и, добавим, пусть простит Лев Николаевич, каждый несчастливый человек несчастен по-своему.

Анне вспоминает старшую сестру Элизабет, которой доводилось встречаться с сестрой Марины, Анастасией Ивановной Цветаевой, которая много лет мыкалась по тюрьмам и ссылкам, после освобождения не раз отдыхала в Кясму – в этом прибрежном поселке и в соседнем, более открытом, Вызу проводила летние месяцы вся, как сказано в тексте «Медленного дыхания», «недобитая русская интеллигенция». Анастасия Ивановна писала там стихи, и одно – жаль, что в текст пьесы ее стихи не вошли – хочется вспомнить:


Я учусь языку у щебечущих деток Эстонии —
Льноволосых, веселых и ловких, как тролли, ребят.

 И у чаек учусь, – потому что я слышу по тону их:
 В перекличке живой – по-эстонски они говорят. 
Я брожу вдоль залива, его побережием узким, 
Меж огромных камней, словно сказочных спящих зверей.

 Я страну постигаю несходным мышлением русским, 
Я постигну. Я – друг. Я вошла – и стою у дверей.

Постижение через страдание

Потому что весь спектакль – и об этом тоже: о постижении друг друга этими двумя женщинами с таким несходным мышлением, несходными биографиями – и сходными лишь тяготами, которые выпали на их долю.

Анне – из Причудья, из Муствеэ; родители ее матери были крепкими в своих традициях староверами, а отец – эстонцем; когда мать выходила замуж, семья ее сказала: «Выйти за эстонца не такой грех, как за православного». Анне по воспитанию, по мировоззрению – эстонка, и когда Мария начинает говорить о тяжкой доле русской женщины, Анне возмущенно перебивает ее: «А эстонской женщине, что, было легче?». Биография Марии не совсем ясна: она офицерская жена, много лет они с мужем жили в военном городке, в канун Олимпиады ее мужа перевели в Таллинн, «на усиление» (остается додумать, что он был военным строителем), а затем началась перестройка и все сопутствующее, муж – уже пенсионер – страдал от того, что ему в спину, а то и в лицо, говорят «оккупант», тяжело болел. Эти две женщины сформированы одной и той же эпохой, но выросли не в одной и той же среде; для Анне все происходящее – это происходящее с ней и с ее родными как с частными лицами, Мария ощущает себя частицей чего-то большого и общего, ныне канувшего в Лету, но фантомные боли сильны; возражая Анне, она повторяет: «Время было такое; страна нуждалась», она гордилась тем, что девчонкой под Ленинградом рыла под немецкими бомбежками окопы – и она вправе гордиться тем, что отдавала стране в трудный для страны и для себя час все, что могла… Здесь речь не о прошлом, не об отношении к прошлому и чьей-то правоте или правде: так вопрос не ставится, да и было бы несправедливо по отношению к героиням выяснять, кто прав. Спектакль вообще не об этом, а о том, каково это – вдруг почувствовать, что жизнь уходит, что ты оказываешься лицом к лицу с вечностью (или с пустотой – ведь никто не знает, что находится по ту сторону).

И потому так страшно и трогательно узнать, что Мария носит с собой кусочек черного хлеба – она понимает, что это выглядит странно, что голодать ей не дадут, но подсознательные страхи никуда не деваются…

Обе женщины страшно одиноки. Несмотря на то, что где-то живы их родные. У Марии дочь – в Испании, сын – в Англии; она показывает подруге фото своих английских внучек, Моники и Джессики; на вопрос, отчего не уезжает к родным, отвечает уклончиво – да, конечно, старой больной женщине трудно и страшно сорваться с места и уехать в незнакомую страну, и чувство родного дома зовет: «Останься!», но в том-то и сложность и драматизм человеческих судеб, что не все лежит на поверхности, что-то остается недосказанным.

Миссия медсестры и миссия Анне и Марии

Спектакль идет на двух языках, почти все реплики переводятся, а если не переводятся, то угадываются по смыслу. Но вот что жаль – что монолог медсестры Пирет, который идет на эстонском языке, кто-то из зрителей не поймет.

Это очень сильный монолог. И прекрасно сыгранный Лийей Канемяги. Старушки ушли, Пирет остается наедине со своими мыслями, включает запись звука на телефоне и начинает отвечать на заданный интервьюером вопрос: «Почему вы пошли работать в дом ухода за престарелыми?». Тут нет высоких слов, да и решение пришло оттого, что мать Пирет тяжело болела, ее нельзя было оставить одну, а Пирет была занята на работе… Но однажды, навестив мать, Пирет пришла в ужас от того, что одна медсестра скармливала больным лошадиные дозы транквилизаторов, чтобы те лежали пластом и не докучали ей. И женщина пошла в дом по уходу, на низкую зарплату и тяжелую – физически и морально – работу. «Кажется, я нашла здесь свое призвание, – говорит она. А возможно – это мой долг. Такое забытое понятие, сейчас оно не в моде – но, наверно, это мой долг».

Наверно, и у Анне с Марией есть своя миссия – их поэтические вечера, наивные, неумелые, но такие искренние и трогательные, идут от понимания того, что высокая культура исчезает, что все чаще слышатся голоса: «Кому она нужна?» – и вместо нее приходит нечто подзаборное, рассчитанное на низкий интеллект и вкус. Анне и Мария знают, что сил осталось очень мало, что услышат их голоса только такие же усталые от жизни люди, как они сами – но героически делают свое дело. Пока Смерть не позовет.

Последняя просьба Анне была – положить ей в гроб одеяло, чтобы она не мерзла. И вот Мария появляется с одеялом – и все ясно, но в плане значится еще один поэтический вечер, и она с героической обреченностью читает стихи Асеева «Я не могу без тебя жить»…

Может быть, на этом следовало закончить спектакль. У него есть еще один финал, который кажется необязательным, но что поделаешь! Перед лицом Вечности остается одно. Дальше – тишина.

Добавить комментарий

Ограниченный HTML

  • You can align images (data-align="center"), but also videos, blockquotes, and so on.
  • You can caption images (data-caption="Text"), but also videos, blockquotes, and so on.
  • You can use shortcode for block builder module. You can visit admin/structure/gavias_blockbuilder and get shortcode, sample [gbb name="page_home_1"].
  • You can use shortcode for block builder module. You can visit admin/structure/gavias_blockbuilder and get shortcode, sample [gbb name="page_home_1"].